Адруша Лазуткин. Суходр.чка

К нам прицепили вагон с зэками: ну, я-то не понял, конечно, но пацаны постарше сказали. Вагон был самого обычного вида, только с решетками на окнах. На перроне замерли мужики в армейской форме с овчарками. Я впервые услышал слово «вохровцы» и не понял, что оно значит.

Летом после 7 класса мать сплавила в поход на Браславы. В нашей задрипанной масюковщинской школе никаких походов не было, но у матери был знакомый – Сан Саныч, директор передовой сухаревской гимназии. Сан Саныч и мать в 91-ом году вместе продавали импортные пылесосы «Рэйнбоу», ездили по санаториям на «запорожце» с перегретым мотором и втюхивали заграничные диковины, каждая из которых стоила, как трактор «Белорус-80». У Сан Саныча были тогда желтые резиновые сапоги, мать про эти сапоги рассказывала и смеялась.

Теперь Сан Саныч директор гимназии. По блату меня взяли в поход вместе с гимназистами: я здесь чужой, никого не знаю, держусь настороже. Все пацаны постарше, 10-11 класс, я самый малой.

- Водку будешь?

Водки я еще не пробовал. Плацкартный вагон замер где-то между Браславом и Минском – как мы туда ехали? какими путями? фиг пойми – и ушлые гимназисты втихаря разливают водку из маленьких бутылочек (слово «чекушка» я пока тоже не выучил). Глотаю из стаканчика, перхаю, вытираю детские слезки. Бля, дрянь эта водка. На этикетке красно-синие буквы SV, «союз-виктан», сейчас, наверно, и нет нигде такой. Пацаны гикают, лупят по спине.

Наш вагон должны пристегнуть к новому составу, а пока загнали в тупик. В соседнем вагоне сидят зэки и вохра с собаками. Наша компания собирается гулять по городу: сбились в кучу, идем вдоль путей и частного сектора. Томат, толстенький парень с круглым губастым личиком, дергает струны на борисовской гитаре:

- Видели нооочь, гуляли всю ночь до утрааааа…

Получается у него хуево. В магазине возле железки купили еще водки: я не хочу, мне ее противно пить, но меня, конечно, никто не спрашивает. Пока старшие в магазине, хлещу воду из колонки с синей облупленной краской, подставляю рожу под струю.

В вагоне жарко, духан: остальные школьники вылезли наружу, сидят на шпалах, насыпи и траве, коричневой от мазута. К вагону с зэками уже все привыкли, да и тихо там, неинтересно. Вохровцы курят из соседнего тамбура, харкают на гравий.
Теперь-то я знаю, что в Глубоком есть колония, это недалеко от Браслава. Может, зэков туда везли?

Саныч собрал молодежь в кружок, рассказывает всякую походную хероту: как песком мыть кастрюли, как выковыривать клещей и пилить ветки. Меня разморило от водки и солнца: возвращаюсь в пустой вагон, лезу на верхнюю полку, устраиваюсь лицом вниз. В вагоне воняет кислым потом и нагретым дерматином, мысли медленные от водяры, время тянется еле-еле.

Внизу какие-то смешки и разговоры вполголоса: осторожно открываю один глаз. Через проход от меня на нижней полке возятся парень с девушкой.

У парня крашеная челка, и зовут его, кажется Рома. Девочку я не знаю – та стаскивает майку, остается в лифоне, укладывается на полку на живот и чуть приспускает джинсы с задницы.

«Неужели будут еб.ться?» - ёкает сердце.

Парень воровато оглядывается на меня – я быстро зажмуриваюсь – потом садится на девочку сверху и расстегивает крючок лифчика.

- Массаж тебе сделать, а? – тихонько бормочет девке в ухо. Та глупо хихикает, сопит лицом в клеенку. Парень водит руками по лопаткам, по белой мясистой спине, украдкой лезет вниз, к груди, типа невзначай щупает сиськи.

Чувствую, как у меня встал член, уперся в твердую плацкартную полку. Мне жутко интересно: а как они будут еб.ться? На тот момент я уже пил джин-тоник, научился вылизывать чужой рот языком и пару раз трогал плоские ребра ровесниц через майку, а все, что должно происходить дальше, оставалось загадкой.

Но они так и не поеб.лись. Рома с крашеной челкой долго мял подруге задницу и грудь, а потом застегнул ей лифон и подтянул спущенные брюки. Минут через десять их кто-то спугнул. Я все это время притворялся спящим и почти не дышал.

Ближе к ночи мы куда-то поехали, вагон дергался, и в грязном желтоватом свете школьники, прячась от Саныча, тихонько допивали купленную в магазине водку и слабыми детскими голосами пели «Демобилизацию» Сектора Газа.

Утром выгрузились в Браславе. На турбазе «Дрысвяты» Саныч заказал шесть тяжеленных железных лодок-плоскодонок, их нагрузили пшенкой, картошкой, консервами и сахаром. Ребят поделили на пятерки – было человек 25-30 – и растасовали по лодкам. Девочек посадили в автобус «Радзимич» и увезли.

В нашей лодке старшим был Виталик Лазо, туда, видно, тупо собрали все фамилии на «л». Романтики в этом гребном спорте оказалось ни на хуй – сидишь спиной, пялишься на смолящего «кент» Виталика и скребешь деревянным веслом с железной бляхой на конце по озерной воде. Грести у меня получалось плохо, руки содрал быстро, да еще и одна уключина болталась, чуть весло не утопил. Лодки километровой цепью растянулись по озеру, изредка от соседей долетали крики типа:

- Сосите весла!

Вообще, Браславы – это цепь озер, их там штук пять основных, и на каждом есть стоянки: беседки, деревянные сортиры, кострища. Поход рассчитан недели на две, мы должны пройти все озера, перекантоваться на нескольких стоянках, а потом вернуться.

Виталик добил «кента» и сменил на веслах. Я свесился с кормы, макнул майку в воду и нацепил обратно. Дно под прозрачным стеклом было далеко-далеко, и там мельтешили всякие караси и прочая ерунда.

- О, малой, я придумал, как тя называть, - ухмыляется Виталик. – Кликуха у тебя будет Кащей.

Надо сказать, был я костлявый, длинный и чуть сутулый. Ну, хуй с вами, ладно. Пускай Кащей.

Потом я опять греб, а Виталик опять смолил «кент», и рассказывал про каких-то дружков, про гимназию, про Саныча – мне было фиолетово, все они чужие, и я только плехал веслом с кем-то в паре и скрипел зубами. Железные борта лодки нагревались от солнца и жгли спину, если прислоняться.

К вечеру уткнулись в причал из подгнивших бревен в осоке. Девочек автобусом привезли на стоянку раньше, и те уже развели костер, вскипятили ведро чая и наварили макарон с тушенкой. Командовала здесь математица-завуч, грузная широколицая женщина с красным лицом и хвостом светлых волос. Обжигаясь, в темноте, я жадно жрал макароны, а потом под фонарик мы ставили палатку, тыркали в землю колья, стелили коврики. Моим соседом по брезентовой хате оказался Сева, очкастый пацан на пару лет старше. У костра еще долго орали песни, а я сразу вырубился: устал как собака.

Утром оказалось, что Сева не может разговаривать ни о чем, кроме «контры». «Контр-страйк», в которую долбались миллионы школьников по всему СНГ, тогда прочно владела умами и руками. Зашхериться за ящиком, быстро дернуть мышкой и расстрелять одноклассника из нарисованного «калаша», чтоб мозги полетели, а потом ломающимся детским голосом прогундеть: «хэдшооот!» на весь компьютерный клуб – о, это умение подчас ценилось больше, чем навыки игры в футбол, коллекция наклеек с покемонами или скачанная порнуха. Мы с пацанами тоже бегали в клуб «Неон» возле Фрунзенского райотдела ГАИ и отстреливали друг другу головы после уроков, и мне нравилось, но, блин, уже на второй день от разговоров про «контру» тошнило, а Сева все не унимался и рассказывал совершенно одинаковые истории о том, кто кого и как грохнул на какой карте. Видно, компа ему страшно не хватало. Мне, конечно, было проще: дома компьютера не было, я обычно шароеб.лся по друзьям и не особо привык.

У кое-кого были мобильники, но на второй-третий день почти у всех посдыхали аккумуляторы. Еще гитарист Томат взял приемник, заклеенный изолентой, на него можно было поймать латышские станции с песнями Мадонны и первый канал белорусского радио, где грудным женским голосом на белорусской мове рассказывали про уборочную. Кроме того, у Саныча работал магнитофон на батарейках, и каждый вечер командный состав слушал «Рашшн, рашшн гёрл, бэйби, гимми, гимми ол ё лав», про камушек в груди, про милого бухгалтера и прочие бородатые песни. Я тогда ни одной не знал, а теперь знаю все – вырос, наверное, постарел.

Саныч постоянно придумывал всякие игры, зарницы, мы пиздячили по лесам с картой, или плехались в озере, или делились на команды и ныкались друг от друга. Запомнилось одно – постоянно хотелось жрать. Сытый городской мальчик, которого насильно закармливала бабка - я впервые почувствовал Голод. Было, конечно, не как в Блокаду, но тоже хуево: временами казалось, что за банку сгущенки можно бы и продать родину. Я начал понимать малыша-Плохиша из детского мультика.

Народ развлекался как мог. По вечерам орали песни Чижа, Цоя, ДДТ, Чайф, Сектора Газа, Сплинов и особенно Гражданскую оборону: «Все идет па плааануу» ревело над ночным лесом по десять раз за ночь. Понятно, слов я не знал, но песен в репертуаре Томата было немного, и за две недели пиления я все выучил наизусть. Мой детский мозг за это время был настолько перепахан русским роком, что я приехал домой и стал мучительно овладевать гитаркой, и тоже пытался петь, и выходило еще хуже, чем у Томата.

Сигареты закончились дня через четыре, причем у всех. Пацаны собирали недавние бычки, ковыряли оттуда табак, сушили – из трех-четырех бычков можно было что-то завернуть на пару затяжек. Когда закончились даже бычки, пытались курить чай, бумагу, сухие иголки – получалось плохо.

- Ни фига не тянется. Тяги нету, - солидно объяснял мне Томат, в очередной раз поджигая сортовой чай. Хлопцы шоргались по лагерю бледные, пухли уши, страшно хотелось курить. Посовещавшись, старшие тайком от Саныча отправили самых малых в сельмаг в деревню за пару километров. Видимо, расчет был простой: малые сами не курят, хоть что-нибудь да принесут, не пустят в расход по дороге назад. Ну, понятное дело, я тоже пошел, вместе с парой восьмиклассников.

Бетон горячий, на дороге пусто, по пути никого не встретили. Правда, в прибрежной зоне хватало домов, огороженных высокими заборами, а иногда над заборами даже торчали спутниковые тарелки. Таких понятий, как «агроэкотуризм» и «водоохранная зона» я еще не знал, но сразу рассмотрел на запаркованных иномарках российские номера. Россиян на Браславах уже тогда было полно.

Неумело хором подвываем песню из репертуара Шевчука, про осень. Но не ту, а которая вторая:

- Небесаааа на коне, на осеннем параде…

Песня эта про Питер, про войну в Чечне, про 93 год – и, мне, школьнику, смысл ни хрена не понятен. Но так хочется петь, как взрослые… И мы поем.

Пошел дождь, мы прятались в бетонной трубе под дорогой, а потом все-таки купили сиги, но на обратном пути нас кто-то сдал, потому что суровый лысый Саныч подкараулил за елкой, обшмонал и забрал целый блок сигарет «Фест», купленный на общак. Второй блок мы предусмотрительно распихали по трусам, и Саныч туда не полез.

***

Девочкам существовать в дикой природе было тяжелее. Сначала по утрам они мучительно красились, потом бросили, ходили так. Шмотки постепенно становились грязными, а лица – бледными и прыщавыми. Девочек было человек восемь, и старшеклассники их всех поразбирали. Спали они или нет – большой вопрос. С одной стороны, Саныч и краснолицая тетка-завуч трохи пасли молодежь, с другой стороны – темный лес, тайга густая, еб.сь не хочу. Главное было на дикого кабана не напороться: те шуршали, ломали ветки и бегали по полям целыми семьями. В общем, у влюбленных была масса возможностей.

В те юные годы в женскую физиологию я почти не врубался. Вроде пацаны рассказывали, что есть целки. Целку надо было ломать – и, конечно, я не знал, что сразу наступает пиздец, боль и кровища. Мне казалось, что все попроще – ну, по.блись, как в порнушке, и ок. Однако круг моих знакомых девочек состоял из школьниц-ровесниц, и подозреваю, что несмотря на падение нравов, о котором часто говорит писатель Чергинец, девочки таки были целками.

Поэтому я смотрел на вещи трезво: не дадут.

Тем не менее, взгляд то и дело натыкался на покусанные комарами ноги, случайно выглянувшую грудь или девичью задницу. Природа брала свое.

К концу первой недели старшакам удалось наладить канал поставки сигарет, пива и водки из сельского магазина, по случаю чего была устроена большая пьянка. У старших к тому времени выстроилась своя иерархия: вожаком стал Сорока из 11 класса, который вместе с батькой продавал диваны на Ждановичах и в одиночку выпивал полбутылки водяры. Вокруг него кучковались остальные. Разговоры у них были про машины, деньги и кто кого вы.бал. Нас, малых, 8-классников (а таких набралось человек пять, и я все равно был самым младшим) старшие в свою тусовку не брали, хотя и не обижали.

По случаю пьянки «основа» во главе с Сорокой ночью собралась на беседке, хрустела пластиковыми стаканчиками, хряпала водку и тискала усталых, помятых лесной жизнью девок. Те приглушенно смеялись и повизгивали. Впрочем, ночью они были гораздо симпатичней.

Мне, как участнику похода за красным «Фестом», выдали бутылку «Крыницы-моцнай», но с собой не позвали. Сидеть с Севой в палатке и слушать телеги про «контр-страйк» я не стал: взял «Крыницу» и поперся на берег. Вода негромко булькала у ног, хотелось подумать о вечном, но мешали браславские комары, которые настырно лезли в уши и волосы. Я чесался и матерился.

Женский голос:

- Э, кто тут?

За спиной кто-то пробирается по тропинке.

- Я это. Кащей, - нехотя отзываюсь.

Рядом со мной на песок плюхается Ирка. Ирка в девятом классе, старше, но с виду она щуплая, ни груди, ничего такого. Мы с ней немножко перекидывались подколками, когда вместе картошку чистили. А сейчас она вроде сидела в беседке со старшими.

- Ты чего здесь делаешь?

- Пиво пью.

- Аааа, - тянет Ирка. – А я пописить пошла. Как вы мужики, говорите, отлить, - хихикает. Осторожно смотрю на нее: пьяная, водкой шибает. Надо моментом воспользоваться, может, позажимаюсь?

Осторожно подтягиваю Ирку к себе, та почти валится на меня, дышит в шею.

- «Крыницу» будешь?

- Не, - Ирка мотает головой. - Мы там уже водки с ребятами...

Опыт спаивания девочек у меня минимальный. Была, например, школьная подруга - с ней мы распивали «джин-тоник», сладкую газировку со вкусом спиртяги, которой похмеляются женщины-алкоголички, а потом целовались на поле у завода «Алгоритм», возле старого скотомогильник. С выпившей девочкой дело иметь было проще и приятнее, даже уламывать не приходилось. Сама хотела.

А Ирке явно уже хватит. Сопит, возится возле меня, тычется носом в мастерку. Тянусь, обнимаю за плечи: Ирка на ощупь теплая и мягкая, только что водкой от нее пахнет. А так вообще нормально. Тихо, одни комары звенят, падлы. Где-то на берегу взрыв смеха, ржут в беседке. Чувствую, что руки намокли, сердце колотится. Но я е.нул «крыницы-моцнай» и тоже стал моцным. «Не ссы, давай, она бухая» - подбадриваю сам себя.

Песок сырой, жопе мокро.

- Ну, иди сюда, - жмусь губами к Иркиной щеке, возле уголка рта. Щека холодная. Ирка чуть поворачивает голову, секунду дышит в лицо водкой, потом ловит мою губу, отвечает на поцелуй. Лезу языком глубже в ротовую полость, там влажно и приятно – оп-па! Бля! Язык резануло болью! Куснула, дура бухая!

Ирка смеется, сует маленький кулачок мне в грудь.

- Ну не обижайся, Кащеюшка! Я пошутила, - и снова пьяно прыскает мне в плечо.

- Иди ты.

Язык трохи побаливает: укусить не укусила, но шкребанула зубами за кончик.

- Ну, прости меня, - снова прижимается, шепчет в ухо, горячо и приятно. – Хочешь, я тебе подр.чу? Ты др.чил когда-нибудь?

- Не, - вру. В горле моментом пересыхает.

Ирка хихикает, запускает узкую ладошку в мои спортивные штаны, оттягивает резинку трусов. Прохладные пальцы неуверенно нащупывают сопрелый член, легонько сжимаются.

- Нравится? – дышит в ухо.

Молча целую Ирку, язычок у нее маленький, я его ловлю и никак не поймаю. Ирка быстро дергает рукой у меня в брюках, чувствую острые ногти на члене. Брюки ей мешают, неудобно – ерзаю, чуть стягиваю треники.

- Ооа, - сводит пальцы на ногах, легкая судорога, еще, еще, бля. Спустил прямо в брюки.

- Фу, - Ирка достает ладошку, трет о песок. – Ты чего так быстро, - и снова хихикает.

От озера тянет сыростью, кисло пахнет спермой и парами водки.

Первая мысль: «Надо штаны замыть, а то завафленные будут».

Потом:

- Если нас с тобой Виталик увидит, он мне пизды даст, - хриплой, пересохшей глоткой говорю Ирке. Виталик Лазо, с которым я греб в лодке, ее пацан, как бы. Типа застолбил. Это все знают.

- А мы ему не скажем, да, Кащеюшка, - Ирка возится в песке, встает на коленку, потом опирается о мое плечо.

- А я думал мы с тобой, ну, замутили, - говорю неуверенно.

- На хуй ты мне нужен, - Ирка снова смеется над ухом, пьяно покачивается, уходит по тропинке. Наверно, обратно в беседку пошла. Может, сейчас ее этот Виталик еб.ть будет. Хер пойми, что делается.

Прыгаю на одной ноге, стаскиваю треники, вымазанные малофьей, тру синтетику в озерной воде.

А потом я сидел в трусах и глотал горькую, холодную «Крыницу». Самые яркие звезды, что видел в жизни – были тогда, над Браславами. Целые россыпи, кляксы из белесого света, спирали и вихри – огни эти горели, переливались и падали в черную браславскую воду. Думал об Ирке: еб.тся она с Виталиком или нет. Может, я ей нравлюсь? Так чего она тогда… Мысли мучили все ночь, я так ничего и не придумал, да и сейчас не могу сказать, что это было. Девочки иногда себя ведут… непредсказуемо. Потом, во взрослой жизни, взрослые мальчики обижаются, бьют их по щам и называют «блядями».

Что к чему, я так ни фига и не понял, и только закопал пустую бутылку в песок, чтобы Саныч не нашел.

Утром пятен на штанах не было, я ходил немножко ох.евший, а с Иркой мы до конца похода больше не разговаривал. Если рядом был Виталик, она липла к нему, а тот гладил ее по заднице и угощал сигаретами.

Восемь лет спустя, уже на последнем курсе института, за баранкой рычащих жигулей я снова приехал на Браславские озера, с дружками-студентами. Через лобовое стекло, залепленное мертвыми мухами, на меня глядели места моего корявого детства. Я узнал сельмаг, в котором покупал красный «фест», бетонку, по который мы шли и пели песни ДДТ, а вот берег, где была стоянка, так и не нашел. И я не знаю, что стало с Иркой, с Виталиком, с гитаристом Томатом, с вожаком Сорокой, который пил водку стаканами. Не знаю, где Саныч, вроде он уже давно не директор. Все, что осталось от того похода – это любовь к русскому говнороку, кострам и гитарам. И то, как мы с Иркой на берегу.