Юля Артёмова. Коробка с карандашами

1

Мне двадцать восемь, и я могу позволить себе немыслимые, дерзкие и порой глупые вещи — съесть вместо ужина банку сгущёнки, проспать звонок будильника и не пойти на работу, курить на пустой желудок (стараюсь не злоупотреблять), спускать деньги на ерунду.

Так бы сказала мама, но, по-моему, это вовсе не ерунда. Месяц назад я купила себе коробку цветных карандашей — тридцать шесть цветов. Куда мне столько? Не знаю. С тех пор как детство закончилось, я совсем перестала рисовать.

2

Машка резко поворачивается ко мне, хитро щурит глаза и торжествующе объявляет:

— Сегодня будем пить одеколон!

Благодаря сестре я уже попробовала на вкус кучу непредназначенных для этого вещей — пластилин, мыло, сырое тесто, зубную пасту, бумагу (это Машке во дворе кто-то рассказал, что пойманные шпионы всегда съедают записки с секретными сведениями). Во всех наших играх Машка, конечно же, заводила, и вовсе не потому, что она старше меня на два года, просто у неё характер резкий и внезапный, как пожар, и даже дворовые ребята относятся к ней с осторожным уважением. «Волевая девка растёт», — так говорит про неё бабушка.

Идею с одеколоном Машка тоже подцепила у дворовых пацанов — Митяй рассказывал, что его дядя пьёт одеколон, сначала ему никто не поверил, а потом Серёга подтвердил, что взрослые иногда пьют и более странные вещи. Ну, если уж Серёга что сказал, то мы всегда беспрекословно верили ему, ведь он ходил в третий класс и был самым старшим из нас.

Папин одеколон стоит на полке в ванной, мы без труда берём его оттуда. Стеклянная баночка на половину заполнена жидкостью изумрудного цвета.

Сестра откручивает крышечку, резкий запах сразу бьёт в нос, и идея пить одеколон больше не кажется мне такой уж хорошей, но я помалкиваю.

— Много пить не будем, а то заметят, — деловито сообщает Маша.

Она наполняет крышечку одеколоном и так по-взрослому, разом, опрокидывает её содержимое в себя.

По Машкиному лицу совершенно невозможно понять, понравился ли ей одеколон — вот уж из кого бы получился отличный шпион!

— Теперь ты, — сестра протягивает мне крышечку, в которой уже колышется бледно-зелёная жидкость.

Беру осторожно, стараясь не расплескать, пью маленькими глотками.

— Фу, ерунда какая-то, — говорю я и морщусь.

— Да, не очень, — соглашается Маша, и мы ставим одеколон обратно — сегодня у нас ещё очень много важных дел во дворе и дома.

В субботу бабушка возвращается из Польши, прямо на пороге обнимает Машу, а потом одаривает меня влажным поцелуем в висок и протягивает нам что-то плоское.

— Карандашики, ура! — вопит Маша, я пытаюсь вырвать коробку у неё из рук, чтобы рассмотреть.

— Так, что надо сказать бабушке? — с показной строгостью спрашивает мама.

— Спасибо! — отвечаем мы дружным хором, убегая в другую комнату.

И полчаса так и носимся радостным вихрем по дому с этими карандашами, роняя то их, то друг друга, спотыкаясь о собственные ноги, игрушки, взрослых и не находя себе места от счастья.

— Только на обоях не рисуйте ради бога! — кричит из кухни мама.

В коробке восемнадцать цветов, есть даже белый, а есть и такие цвета, названия которых мы не знаем. Поэтому мы придумываем карандашам имена.

— Подай-ка мне жёлтый, — командует Маша. – Нет, не этот. Это жёлтый-жёлтый, а мне нужен просто жёлтый.

Жёлтый-жёлтый и просто жёлтый, странно-коричневый, не совсем красный, ржавый, розовый как фиолетовый, зелёный лесной, сильно-синий и несильно-синий.

Я рисую карандашами аккуратно, стараюсь не давить на грифель. Машка же наоборот, добиваясь насыщенного цвета, постоянно ломает карандаши.
Обломанные цветные грифельки похожи на продолговатые разноцветные бусинки, я люблю перекатывать их на ладони. А Машка съедает их, рассасывает, как леденцы, такой уж у неё, видно, способ познания мира.

Через какое-то время мы опытным путём определяем, что у каждого цвета свой вкус. Просто жёлтый, например, невозможно горький, а розовый как фиолетовый слегка сладковатый. И Машка даже придумывает игру — мы собираем обломанные грифельки в спичечный коробок, а потом, когда их набирается большое количество, вслепую угадываем по вкусу, какой это цвет.

3

Я достаю коробку, снимаю крышку и провожу по карандашам рукой — как будто глажу тощую дворняжку, у которой прощупываются рёбра.
Зеленый цвет мой любимый, поэтому этот карандаш самый короткий — стачивается быстрее всего. Я вынимаю его из коробки не глядя, наощупь.
Когда рисуешь по шершавой бумаге, слышишь тихий шёпот карандаша. Монотонный, спокойный шорох, как будто дождь за окном или как будто идёшь осенью по парку и пинаешь ногой опавшие листья.

Только шёпот вдруг прерывается, карандаш оставляет на бумаге нарочито яркую толстую линию, которой тут быть не должно — сломался. Я беру продолговатую цветную бусину грифеля, сначала недолго перекатываю её на ладони, а потом кладу на язык и рассасываю как конфету — мне двадцать восемь, и я могу позволить себе немыслимые, дерзкие и порой глупые вещи.

Мне двадцать восемь и Машке тоже. Я догнала сестру — ей теперь всегда будет двадцать восемь.