Юля Артёмова. Не помог

Маме ещё не было тридцати, когда она внезапно увлеклась религией. Впрочем, какое тут внезапно — тогда это было модно, нет, не в каком-то пошлом смысле этого слова, просто популярно, а мама была молодой девушкой, носила яркие пластиковые клипсы, шила одежду по журналам «Бурда» и у неё была завивка «мелкий бес». Это были девяностые, самое их начало.

Каждый вечер мама читала нам с братом одну или две истории из детской библии. Детская библия была самой красивой книгой из тех, что я когда-либо видела, в твердой глянцевой обложке ярко-голубого цвета и с невероятно красочными картинками внутри. В ней простым языком рассказывалось всё то же, что и в нормальной взрослой библии, но, кажется, мама читала её не только для нас, но и для себя. Истории шли в хронологическом порядке, всё начиналось, как водится, с Ветхого Завета. Я не очень любила эту часть и ждала, когда же мы наконец дойдём до приключений Иисуса. Знаете, почему я любила Иисуса? Потому что он был моим другом, так мне говорила мама.

Прочитав очередную историю, мама задавала мне вопросы по ней (брата в силу малолетства спрашивать было бесполезно). «Кто тебе больше понравился – Каин или Авель? Почему?», «За что были наказаны Адам и Ева?», «Как ты думаешь, почему Бог выбрал для спасения от потопа именно Ноя и его семью?».

Что ж, некоторые истории из Ветхого Завета были прозрачны и понятны. Нельзя завидовать и обманывать, нужно слушаться старших, соблюдать десять заповедей, быть добрым и помогать другим. Но были и такие, которые ставили меня в тупик, и тогда я, в свою очередь, засыпала вопросами маму. «Как у человека во сне можно забрать ребро так, чтобы он не проснулся? Как из ребра можно сделать женщину, она же должна получиться совсем маленькой, а на картинке Адам и Ева почти одного роста?», «Почему царь Соломон считается добрым и мудрым, он же хотел разрезать ребёнка напополам?», «Если Бог попросил Авраама принести сына в жертву, то разве это хороший Бог?».

Мою веру мама конвертировала в рисунки, которые, и правда, выступали чем-то вроде универсальной валюты. Я рисовала библейские сюжеты, Деву Марию, конечно же, Иисуса, рай и ад, мама отбирала лучшие из них, запечатывала в конверт и отсылала куда-то, а в ответ мы получали по почте христианские книжки.

Больше всего мне нравилось рисовать Деву Марию, но я постоянно допускала исторические неточности: моя Дева Мария была то с короной на голове, то с той самой модной завивкой и в полосатом свитере, как у мамы. С Иисусом дела обстояли ещё хуже. Вообще, у меня не очень хорошо получалось рисовать мужчин, они выходили какими-то инфантильными и женоподобными.

Когда я стала чуть постарше, мама отправила меня в воскресную школу. Там мы занимались пением, физкультурой, рисованием, танцами и, разумеется, изучали библию. Помню, как на первом уроке танцев нас попросили разбиться по двое, девочки выбирали себе в пару девочек, а мальчики – мальчиков. Преподавательнице почему-то не понравился такой расклад, и она сказала, что пары должны быть разнополыми. «Вы ещё не знаете, но именно за это были наказаны города Содом и Гоморра», — строго сообщила она. К тому времени мы с мамой уже дошли до Нового Завета, я с трудом могла вспомнить, за что же были наказаны эти города, но уж точно не за танцы.

Однажды мама повела меня на рождественский спектакль. После его окончания всех присутствующих в зале детей попросили подняться на сцену. Нас выстроили в шеренгу, большинство детей было значительно выше и старше меня. Нам стали задавать вопросы на знание библии. Уж что-что, а библию я знала неплохо.

Мама сидела в третьем ряду и каждый раз, когда я встречалась с ней взглядом, она красноречиво показывала мне, что нужно тянуть руку. Уступив маминому прессингу, я всё же робко вытянула руку вверх, толком не услышав вопроса, и когда ко мне поднесли микрофон, растерялась. «Девочка, маленькая, не бойся, как тебя зовут? Маша? Машенька, я могу повторить вопрос: почему Господа нашего называют дворцом? Ну, почему?». Дворцом? Серьёзно? И кто его так называет? Первый раз слышала, чтобы кого-нибудь называли дворцом. «Наверное, потому что он великий и совершает всякие чудеса, и он самый главный над всеми». «Молодец, Машенька, но твой ответ не совсем полный, поэтому вот тебе один жетончик. Ребята, кто ещё знает, почему Господа нашего называют творцом?». Ах, творцом, что же вы сразу не сказали! Я снова отчаянно тянула руку, я же знала, точно знала, почему Господа нашего называют творцом, но момент был упущен, и какая-то другая девочка, постарше, бойким голосом давала правильный ответ в микрофон.

В конце викторины на сцену вынесли столы с книжками, предполагалось, что теперь мы сможем обменять свои призовые жетоны на эти книги. Каждая из них оценивалась разным количеством, но мне не хватало даже на самую дешёвую, поэтому я обменяла свой жетон на конфету «Коровка» и посчитала это отличной сделкой.

По дороге домой мама отчитывала меня:

— Вот ты у меня такая тефтеля! Нужно быть активнее. Я же тебе говорила, надо подходить и брать книжки, там всё равно такая неразбериха была.

— Но у меня же не хватало жетонов!

— Ну и что, кто там будет твои жетоны считать, подошла, протянула руку, взяла и всё. Другие дети, посообразительнее тебя, между прочим, так и делали.

— Мама, мне кажется, Иисусу не понравилось бы, если бы я обманывала и воровала.

— Зато Иисусу понравилось бы, если бы у тебя было побольше книжек про него. И вообще, это не воровство. Опять ты носом шморгаешь, ещё не хватало, чтобы ты заболела, пойдём быстрее, горе ты моё.

Никогда не угадаешь, когда тебе может понадобится помощь Всевышнего. Знаете, детство — это такое время, когда постоянно что-то ломаешь, разбиваешь, рвёшь, пачкаешь и рушишь. Разбила любимую мамину вазу — такое киношное клише.

На самом деле, это была не ваза, а настольная лампа. Нижняя её часть была керамическая, я смахнула её со стола, совсем не помню, как, но вот она уже лежала на полу у моих ног, разбитая в дребезги. Словно не веря своим глазам, я стала перебирать самые крупные осколки руками. Совершенно точно — ещё минуту назад лампа была цела, как же мне хотелось отмотать назад эту минуту, зачем я вообще зашла в эту комнату.

До этого момента я ещё никогда не молилась, но знала, как это делается. Нужно встать на колени, прижать ладони друг к другу и шепотом сказать Богу самое сокровенное. Я повернулась спиной к месту трагедии, опустилась на колени, закрыла глаза и зашептала:

— Дорогой Господь, я знаю, что у тебя много дел, но ещё я знаю, что ты успеваешь следить за всеми и выслушаешь каждого. Пожалуйста, помоги мне, сделай так, чтобы лампа снова стала целой.

Я открыла глаза и обернулась на лампу. Видимо, мои слова прозвучали неубедительно, и я продолжила молитву.

— Ты же можешь устроить потоп, ты можешь устроить конец света, пожалуйста, помоги мне тебе же это совсем несложно. Я обещаю каждый день благодарить тебя, не обманывать маму и не обижать братика. Пожалуйста.

Ничего не изменилось. Осколки лампы лежали на полу ровно в том же положении.

— Иисус, пожалуйста, помоги хотя бы ты, это же намного проще чем накормить кучу людей пятью хлебами. Тебе же ничего не стоит, а меня мама будет ругать за эту лампу, помоги мне, Иисус.

Я помолилась и стала считать до ста – наверное, чтобы восстановить лампу понадобится время, может быть, мне в помощь пошлют ангела, а ангелы не любят, когда простые смертные их видят… Девяносто девять, сто! Я повернулась и увидела, что ситуация не изменилась. От отчаяния я заплакала.


Я сидела на диване напротив разбитой лампы и шморгала носом, как сказала бы мама. Слёзы уже не текли. Я услышала, как в замке поворачивается ключ, как мама заходит, снимает пальто, обувь. Я совершенно точно знала, что сейчас будет, и моё чутьё меня не подвело.

— Так, а это что такое?

А это, мама, разбитые надежды.