Юля Артёмова. Чужие волосы

Ира кружилась перед зеркалом в белом платье снежинки, волосы упругими пружинистыми кудрями спадали ей на плечи, на макушке цветком пиона распустился огромный белый бант, едва ли уступавший по размерам её голове.

— Ирочка, ты чудо как хороша! Катя, причешись, не ходи такой растрёпой! — мамин голос имел свойство меняться за доли секунды в зависимости от того, к кому она обращалась. Для меня он был немного нервный, скрипучий, как крик чайки, для сестры — тягучий и напевный. Нет, мама любила нас обеих, только очень по-разному, одинаково она просто не умела.

Это была большая загадка нашей семьи — откуда у Иры такие шикарные густые волосы. Ни родители, ни я не отличались какой-то особенно выдающейся шевелюрой, то же самое можно было сказать про бабушек и дедушек, тёть и дядь, а также боковые колена родственников.

Волосы моей сестры были маленьким семейным сокровищем. Поэтому Ире разрешалось немыслимое — ходить дома и во дворе с распущенными волосами. В детский сад мама заплетала сестре косу, впечатляющую, плотную и блестящую, как змея — толщиной в детскую руку. Мне же мама обычно делала «колосок», тугой, неизбежный и беспощадный, от него всегда чесалась голова.

Ира охапками собирала незамысловатые восторги и внимание от родственников, соседей, воспитателей в детском саду, продавщиц в магазине, просто случайных прохожих.

— Девочка, какие у тебя красивые кудри, ты прямо как куколка!

К подростковому возрасту сестру окончательно достали однообразные комплименты, которые продолжали сыпаться на неё со всех сторон и метили в её самое очевидное достоинство.

— Вы ещё не видели, какие густые волосы у меня под мышками, — лихо отбивалась Ира и была страшно довольна своей выдумкой.

Ревновала ли я свою сестру? О нет, я всегда её очень любила. И сейчас люблю.


Машина несётся по трассе, Ира развалилась на заднем сидении, острыми коленями упираясь в водительское кресло, на котором сижу я. При каждой встряске я чувствую спиной эти её колени.

Я делаю музыку тише, чтобы начать разговор. Вернее, чтобы его продолжить.

— Ты должна рассказать маме.

Сестра играет на планшете в Angry Birds и делает вид, что не слышит меня.

— Эй, я с тобой разговариваю, Ира! Ты должна рассказать маме.

— Ну, начинается, — не отрываясь от игры скучным голосом отвечает сестра.

— Не расскажешь ты — расскажу я.

Ира переводит взгляд с планшета на зеркало заднего вида, делая большие страшные глаза. Они у неё и так неестественно огромные и пугающие, сейчас-то.

— Катя, знаешь ли ты, во сколько мне обошёлся этот парик?

— Так…

— Ты не такай, а отвечай на вопрос. Знаешь ли ты, сколько стоит мой парик?

— Не знаю, но думаю, что дорого, — вяло отзываюсь я.

— Дорого не то слово! — от моих слов сестра вспыхивает, как сено от огня в сухой летний день. По всему было видно, что она рассчитывала именно на такой ответ и торжествовала, получив его. А значит, сейчас она обрушит на меня всю мощь своего красноречия.

Так и случилось.

– Это, Катя, не какая-то дешёвка с ближайшего рынка, это очень дорогой и качественный парик. Его изготовили мне на заказ, из натуральных волос, с имитацией кожи головы. Даже если едешь в метро, и кто-то висит прямо у тебя над душой и пялится на твой затылок, он никогда не догадается, что это парик. Посмотри, какие кудри, какой оттенок и толщина волос — просто не отличишь от моих собственных. И ты хочешь сказать, что я зря его купила? — вот тут-то сестра придавила меня своим решающим аргументом.

— Подумай, кого ты хочешь обвести вокруг пальца — маму! Даже я вижу, что это чужие волосы.

— Чужие волосы… — задумчиво тянет Ира. — Ну, чужие, а что? Нечего, в общем, меня уговаривать, нечего. Я всё сказала.

Мы замолкаем и едем в тишине, музыка еле слышно жужжит из динамиков, Ира снова ковыряется в планшете.

Через полчаса сестра подаёт голос:

— Давай остановимся, хочу немного размять ноги.

Паркуюсь на обочине, до города ещё полтора часа езды. Ира медленно прогуливается вокруг машины, футболит ногой камешек, а я достаю из кармана пачку сигарет, спички и закуриваю.

— Угости сестру сигаретой, — игриво подкатывает ко мне Ира.

— Разве тебе врачи разрешают курить?

— Да они никому не разрешают, но всё равно все курят. А я что, хуже других?

Я колеблюсь.

— Ну же, Катюха, не жадничай. Последняя просьба умирающего!

Ах ты, зараза! Обречённо протягиваю сестре пачку.

Ира прикуривает, с нескрываемым наслаждением затягивается и выдыхает густое облачко дыма.


К маме приезжаем в начале третьего. Я долго ковыряюсь ключом в замке, а когда дверь поддаётся, мама уже стоит в пороге и принимается радостно щебетать:

—Наконец-то, мои хорошие, заходите! Как доехали? Вон там тапочки, Катя, давай сюда свою сумку! Ирочка, дай же я на тебя посмотрю!

Мы идём на кухню и усаживаемся около стола, а мама возвращается к готовке. Она не глядя берёт в большой миске кусочек фарша, тройным похлопыванием между ладонями превращает бесформенный кусок мясного теста в котлету и отправляет её на шипящую сковородку. Каждая котлета у неё получается точной копией предыдущей.

— Ирочка, может хочешь пока супчику перекусить с дороги? Катя, не сиди сиднем, порежь вон помидоры в салат, — мамин голос меняется за доли секунды в зависимости от того, к кому она обращалась. Для меня он немного нервный, скрипучий, как крик чайки, для сестры — тягучий и напевный. Мы разыгрываем на троих привычную и давно полюбившуюся пьесу, где у каждой своя роль — ворчливая, но добрая и любящая мать, непутёвая неумеха-дочь (это, разумеется, я) и нежная, но немного капризная всеобщая любимица.

Наконец мы садимся за стол, мама внимательно, но осторожно смотрит на сестру, будто боится, что та растает под чересчур пристальным взглядом. Сейчас особенно заметно, какая Ира бледная, её кожа цвета благородного фарфора теперь напоминает застиранную больничную простынь. Мама на секунду меняется в лице, как будто чего-то пугается, но поспешно прячет своё волнение.

— Ирочка, ну как ты там? Как работа? Не болеете?

— Всё нормально, мама, всё по-старому.

— А Вадик твой чего не приехал?

— Вадику не дали отпуск, у них там сейчас такая запара, он сутками на работе зависает, дома только ночует.

— Ну вы хоть не ругаетесь с ним?

— Нет, мам, всё у нас хорошо.

— Ну и правильно, живите дружно, любите друг друга. Ты кушай, кушай, совсем худенькая стала.

Эти вопросы повторяются каждый раз, когда сестра приезжает к нам. Они следуют друг за другом в одном и том же порядке, задаются одним и тем же тоном и приводят к одним и тем же ответам — это просто такой семейный ритуал.

Только в этот раз всё иначе, я вижу мамино волнение, она аккуратно играет свою хорошо разученную роль, но через эту игру нет-нет, да и пробивается страх, от чего каждый вопрос звучит особенно, пронзительно, а тишина между репликами мамы и сестры делает воздух душным, и в моих висках начинает пульсировать боль.

Мама осторожно протягивает руку, и медленно гладит Иру по волосам.

— Доченька, какие же у тебя красивые волосы. Как же хорошо, что ты наконец приехала.

— Мама, — тихо, почти шёпотом произносит Ира, подносит руку к макушке, и парик хищным зверьком спрыгивает вниз, на пол, прямо к её ногам.

— Ирочка!.. — мама голосит как чайка и закрывает лицо руками.

От её крика у меня закладывает уши. Я знаю, что им сейчас надо побыть наедине, поспешно ухожу на балкон, извлекаю из кармана джинсов сигаретную пачку, чуть мятую и оттого с неровными углами, и достаю последнюю сигарету, тоже немного кривую, но другой сейчас нет, а значит, сгодится и такая. Я сминаю пачку, выпуская из неё воздух, засовываю обратно в карман и закуриваю. У меня есть ещё несколько минут тишины длиной в сигарету.