Павел Антипов. 1 (начало неоконченного романа)

Этой зимой я часто просыпаюсь по ночам. Я поставил кровать напротив окна, поэтому, открыв глаза, сразу вижу ветки деревьев под толстым слоем снега, за ними ― пятиэтажку, а дальше ― высокую трубу котельной. Труба помещается в окно целиком. Мне виден венок красных огней на верхушке и густой белый дым на фоне чёрного неба. Сегодня он стелется влево. Хотите, определим сторону света? Когда наступит утро, то солнце отразится от пятиэтажки, но в течение дня так и не заглянет в комнату. Выходит, я сплю ногами на север, а дым летит на запад.

На улице очень холодно, и в тишине хорошо слышен гул ― это в котельной кипит вода. Кипяток течёт по трубам, наполняя батареи в квартирах окрестных домов, большинство из которых ― хрущёвки.

Мне 32 года, а я до сих пор не написал роман. Последние лет десять во мне живёт мысль, что я непременно должен это сделать. Конечно, я начинал с рассказов, напечатал даже небольшую книжку, но всё это не то, не то. В течение этих десяти лет я устраивался на работы, увольнялся, поучился в институте для писателей, снова шёл работать, чтобы уволиться окончательно ― ведь работы мешают писать. Вот уже три года, как мне ничто не помеха, а романа всё нет.

Сначала я себя успокаивал. Спокойно, говорил я, спокойно, вполне возможно, ты как Илья Муромец ― этот герой из детства оправдывал моё существование. Из жизни, что текла мимо меня, я впитал, что нужен результат, нужен положительный результат, чем скорее, тем лучше. И множество людей, которых я знал пусть и не близко, этого результата добивались. Это меня сильно расстраивало. Не их результат, а моя безрезультатность. Но я успокаивал себя Ильёй Муромцем. Вот лежал он на печи до 33 лет, а потом как встал, да как показал! Но мне уже 32, и пора либо написать роман, либо найти в сказках другой персонаж.

Я сам не люблю все эти книги юных графоманов, куда излит весь небогатый опыт автора, все эти слёзы и сопли о своей трудной жизни. Надо было организовать всё как-то иначе. Нет, слёзы, сопли и трудную жизнь я бы взял реальную, но сюжет и героев нужно преобразовать, перепридумать, я слышал, именно этим и занимаются писатели. И вот я составлял план и писал по инструкции карточки героев, в какой-то момент мне начинало казаться, что текст живёт своей жизнью. Обрадованный, я оставлял его вылежаться, а через месяц обнаруживал мёртвого уродца.

Таких попыток у меня было две или три. Параллельно я перечитывал классику. В поисках новых идей увлёкся философией. Где-то там у немцев я нашёл мысль о том, что, познавая мир, мы привносим в него себя. Как-то это было проще. Познание там уподоблялось скальпелю, а мир ― лягушке. Природа скальпеля ― резать, природа лягушки ― квакать. И вот производится вивисекция, чтобы исследовать причину кваканья ― скальпель режет лягушку, привнося в неё свою природу, в результате чего лягушка уже не квакает, однако исследование состоялось.

То есть познать мир как он есть нам не удастся. Мы его познаём, всегда привнося себя, познаём своё в нём пребывание, познаём себя.

К чему это я? Недавно мы с моим другом Настей Манцевич просидели целую ночь, зачитывая вслух свои дневники. Настя, которая была читателем всех неудавшихся версий моего романа, после какой-то записи воскликнула: «Блин, Паша, пиши так!» И я подумал: «Ёб твою мать, действительно, чего я кривляюсь и ряжусь в этого нелепого лирического героя? К чему я ищу какой-то неведомый мне стиль, когда единственное, что мне удаётся ― это описывать то, что происходило на самом деле, и так, как это происходило на самом деле?» Тут как с природой познания: когда пишу текст, я, так или иначе, привношу в него самого себя. Теперь буду делать это сознательно. Если я хочу, чтобы ни одна лягушка не пострадала, мне лучше сразу взяться за описание скальпеля.

И ещё одна вещь. Я считаю, что роман может быть написан только из сильнейшей внутренней необходимости. То есть его нельзя писать только потому, что хочешь написать роман. Но я так сильно хочу его написать, что это превращается во мне в сильнейшую внутреннюю необходимость.